Furry World

Объявление

ADMIN TEAM



Лукум Sian
RANDOM BLOG



ACTIVE





BEST POST



ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ



Приветствуем Вас, Гости и Участники! Реконструкция ролевой закончена. И она вновь активна! Скорее принимайте участие и получайте удовольствие от игры, квестов и общения! Вниманию всех регистрирующихся: если письмо с паролем не приходит вам на почту более 24х часов, то отпишитесь в гостевой с указанием зарегистрированного ника и почтового аккаунта, на который был зарегистрирован профиль. Администрация вручную вышлет вам пароль.

НАШИ ДРУЗЬЯ
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP ATLAS Sonic Dream World Рейтинг форумов Forum-top.ru Z-Yiff Троемирье: ветра свободы. Furtails.pw
NEWS


Идет набор в квесты:







СТОИТ ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ


Руководство для новичков

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Furry World » Отель » № 37.


№ 37.

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

Собственно комната.
http://s017.radikal.ru/i418/1111/54/6672fd05fec7t.jpg

Ванная комната.
http://s017.radikal.ru/i413/1111/b7/e03d6d031287t.jpg

Кухня.
http://s017.radikal.ru/i427/1111/5c/47c9ffccadf7t.jpg

0

2

Тьма медленно отступала от этого измерения и его жителей, большинство которых еще спокойно нежилось в мягких теплых кроватях, под одеялом, которые уже начал освещать нежный солнечный свет великого диска. Небеса в этот день было омерзительно чисты, как арабская девственница, находящийся в пубертатном периоде. Это был простой новый день. Шум моря, солнце и открытое окно, через которое в комнату забирался соленый воздух океана. Звуки первых автомобилей раздражали барабанную перепонку того, кто чутко спал в этот ранний час. Сны еще не потеряли своей мощи, их еще можно было схватить за горло и не отпускать, но биологические часы требовали своего, и пришлось открыть глаза.
Потолок, белый потолок. Лицо Шеола искривилось, когда в очередной раз он проснулся лежа на спине. Ему больше нравилось смотреть в окно прямо во сне. А тут потолок. Мышцы шеи без задержки повернули голову к любимому отверстию. Свет…Ослепительный, слегка магический, и жадно жалящий глаза. Венс был в образе человека, от которого он медленно начинал отвыкать в этом мире, что нельзя было делать. Во-первых, он был в восторге от своего тела, во-вторых, превращение в животное его не особо притягивало, это были крайне редкие случаи за те годы, пока он находился на этих радужных островах, кишащих контрастами, как змеями и гадами тропические леса.
Рука скользнул от шеи до линии живота, стандартный утренний ритуал. У каждого свои привычки. Тело было горячим и напряженным, сон не помог, придется снова травиться таблетками и наркотиками, запивая из жгучим виски. Он не знал, что его мучает. Возможно, вирус, или мутация. Опять. Даже думать об этом не хочется, ведь начало началось, новая жизнь, которой Венс ждал. Пусть пока останется все на своих местах. Пока что, какое приятное выражение, обозначающее изменения, причем очень сильные. А ведь так хочется жить спокойно.
С помощью ловкого движения Шеол оказался в сидячем положении, крепко прижимая ступни к полу до тех пор, пока суставы не традиционно не хрустнули. Голова в это время почивала на руках, локти которых прижались к коленкам. Разум немного болел, как и душа. Они что-то требовали. Но потакать им Венс пока не хотел. Его собственное сознание требовало охладиться. Но для начала надо встать. Икроножные мышцы напряглись, и с этим действием он резко встал и потянулся изо всех сил. Голова немного закружилась, но это было приятно, такое чувство, что живешь. Боль – лучший признак жизни.
Покрутив головой, Шеол отправился на кухню, был до абсурда коротким. Комната – закрыл глаза – открыл глаза – кухня. Давно не было долгих и продолжительных путешествий, выматывающих тело до состояния грани. Прямая.
Рука хлопнула по электрическому чайнику, в котором была вчерашняя вода. Тут же помещение заполнилось техническим шумом и бульканьем нагревающейся воды. Венс взял сигареты со стола, харкнул в раковину, пока пальцы извлекали сигарету, чей табак был перемешан с опиумом. Губы жадно сжали фильтр, зажигалку не было видно, и он прикурил от газовой плиты. Вот в чем ее удобство, всегда есть открытое пламя.  Звуков становилось все больше и больше, палитра звукоощущений постепенно наполнялась и мешалась сама с собой.
А вот щелчок! Кофе!
С сигаретой в зубах Шеол достал кружку и насыпал туда семисортный растворимый кофе, который он так любил. Ему нравились дешевки, откровенные и грязные, в любом виде. Он не выносил благородства. Несколько кусочков сахара полетели в чашку. Снова звук! В следующий миг – кипящая вода, истекающая из чайника в чашку. Ложка бьется по стенкам кружки. Дзынь-дзынь-дзынь.
Запах…Наконец-то запах. Аромат сигарет он уже практически не чувствовал, но кофе. Всегда. Без исключения. Нос не мог пропустить кофе.
Пепел с сигареты упал на столешницу и тут же был сметен в раковину рукой. Глаза чуть слезились от дыма.
Даже не думая садиться за стол, Шеол отпил горячей черной бурды, которая тут же привела организм в норму. Резкий горький вкус, пусть и с сахаром, являлся отличным ободрением в этот обычный день.
Венс поставил кофе обратно и подошел к раковине. Он снова плюнул туда и схватил полотенце, которое тут же начал мочить холодной водой.
А свет все вливался в комнату через широкие отверстия в стенах, называемыми окнами.

+1

3

Это было не со мной. Предисловие жадности. 
В этом есть своя справедливость, когда бежишь, а за тобой ведется охота. Не то, чтобы охота, а так — тусклая игра незнакомых театру ролей. А все почему? Потому, что некто проник в холл отеля? Или потому, что набросился на ребенка, своровавшего брелок с местной достопримечательностью из приотельной лавки? Не знаю, не знаю. Знаю только то, что мать заболотного дитя, походившая фигурой на богомола, визжит ультразвуком, что является плохой комбинацией с моими ушами. Орет. Кричит. Просит меня поймать, ведь я обычная собака, у которой есть два уха и большой холодный влажный нос. 
А на улице прекрасная ночь и молчаливый птичий дождь, а тут есть только крик и мнительный свет натужных ламп. Но этого хватает, чтобы размазать картину белым перед глазами, достаточно, чтобы бежать в никуда. 
А ты все еще орешь, сучка? Давай, вижу, охранники уже несутся за мной. А я на мягких лапах бегу в даль холла. Там веет свежестью и распространенным запахом полезных витаминов. Там была дверь, выход на территорию отеля и свежий сад . Ищите меня. 

Со скоростью мира.
А теперь из светлых окаянных божьих глаз птицы начитают весело сверкать, мне теперь совсем не видно. Зато вы знаете, что я тут делаю.
Медленно мыслительно, идеи разбиваются в осколки и эксгумация сна. 
А утро раннее и светлое, совсем такое, какое должно быть в хороший теплый день. И мне нужно выбраться отсюда. Но страшный упадок, настиг, раздвоился, как охранник на стуле скрипучем с двойным подбородком. Заметил, опешил, остался в дверях на человека смотреть. Мне стоит быть похожим на замерзший труп, завернутый в тулуп и во все стороны смотрящий. 
Мамай оставил слишком много дел, и что он не доделал, ноябрь доведет до конца, оставив после себя симфонию номер 6,65. Воздух безнадежно сдувается.
Тихо. Я стараюсь проскользнуть обратно в холл, но знаю, знаю, что он там, чую, как он думает о главном. Теперь не выйти. Но он заметил, помнит, падла, что дела незавершенные таятся. 
Где-то там играет какофония одуванчиков, холодный блеклый свет сквозь белое бельмо для глаз, отсутствие чего-либо и кого-либо, как отдельная плата за откровенность. 
Пора успеть, бегом по лестнице прямо на верх, спотыкаясь черными лапами о ступени, не рассчитывая их размеры. А у него рожа такая, бежит за мной весь толстый. Равны ли силы? Нет. Я бегу на угад. Бегу прямо по коридору, бросая в воздухе тяжелое тело, щетинясь на ситуацию времени и места.
Когда зрение исчезает, другие чувства становятся сильне, что на руку. 
Антракт.
Поворот, а там другой, чтобы боком почувствовать плотность стены. Ядом колит кожу. 
С роду непонятен мотив действий существа, который может окунуть пальцы в битум, а потом загребать ос, не боясь жалящих укусов. Это больно, кстати. Так зачем же спрашивать о существовании пса на территории отеля? Как все осточертело в предварим сказкам и светлых коридоров. 
С мыслями наркомана, морда чувствует пространство, подушечки лап чувствуют пол. Но глаза не видят. И передо мной стоит стена. Это не приятное чувство жгучей мяты в носу, когда на бегу встречаешь мордой белую дверь. Я словно на размер меньше стал, а собачий визг куда уж громче всякого  глухого стука. Где я? Почему позади никого не слышно? Призрачное сумасшествие и яростная боль.  Передние лапы так и норовят содрать шкуру с морды постапокалипсического воздействия, и брызги меня на ваших стенах. Черные пятна на двери и полу беспощадно с носа омываемым разводом. 
Вот он праздник шепотов и снов. 
Как ржавый рукомойник, стучит под лапами пол, мой силуэт растягивается на отдельные предметы, с спокойствием держа их в собственных глазах. Мне уже некуда деваться, я оказался в конце коридора и что передо мною — неизвестность. Такая же черная, как кровь из носа. Такая же мрачная, как мысли о погоне по зданию. 
Обезумев от удара, я скребусь передними лапами в то, что передо мной. Скребу, царапаю, пытаюсь снизу грызть. В принципе, все то, что может делать обычная собака. Слишком рано, за этой дверью кто-то есть, есть запах его. И пускай в ответ мне будет удар палкой или ногой, я не хочу назад. Они ищут меня. Или это очередные приступы паранойи. 

0

4

Запах кофе продолжал бодрить жидкие мозги в крепкой черепной коробке, в том время, как цветы продолжали распускаться от утреннего света. Шум воды, ее ощущение, холодной, чистое, представляли собой особый спектакль, личный. Именно он должен разбудить до конца. Точнее привести в чувства. Сон – странное понятие, все-таки, кажется, что достигнуть его можно только после смерти, а все то, что происходит в жизни, лишь передышка с красочными снами, чьи цвета режут глаз и заставляют дрожать поджилки. Ох уж эти кошмары, такие назойливые, и ведь никогда, ни в одном кино не найдешь вещи страшнее, чем есть в собственном сне. Потаенные страхи, идущие за человеком в виде миллиона игл, готовых в любой момент вонзиться в спину, одаряя спинной мозг новой дозой изменчивой эйфории. Пора бы начать получать удовольствие от жизни, но сначала надо начать день. То, что происходит – всего лишь увертюра предстоящего сплетения материи и сознания. Дрожь, которая была обычным делом после пробуждения, уже прошла, в чреслах ощущался свежий прилив энергии и силы, что не могло не бодрить. Вот оно, вот оно удовольствие, пусть и такое точечное, мимолетное и иллюзорное, но все, же это оно. Неожиданный дар всевышнего на самом деле был пощечиной, нанесенной по спектральной проекции тела Шеола. Он считал, что достиг всего сам, но отказаться от подарка он не мог, так что с улыбкой на лице он положил полотенце, промоченное холодной водой, на голову и сел за стол, приложившись снова к кружке со средненьким дерьмецом, которое он убежденно называл вкусным кофе. От него вырвало бы даже раба, который привык питаться отходами своих владык. Но, вкусы у всех разные. Холодная вода медленно стекала по горячему телу, давая ощущения отстраненности от мира. Лишь в холоде, в девятом круге, можно освободиться от всего и отдаться тому, что называют причиной создания. Долгий путь через страдания и боль для него еще даже не начинался. Может быть ему повезет, и он впадет в анабиоз, как Будда. Но просвещение. Его же нет!
Вторая сигарета за этот день была закурена, ощущение от нее стали более сильным, эффект анестезии начал расползаться по телу, подобно жидкому шоколаду, который поместили на мороженое. Вибрации мира приходили в норму. День начинался, а вода все капала с ткани на голове. Вокруг вода, вода, вода. Горячая, холодная, густая. Пульс всего находиться в ней, жаль, что им нельзя управлять.
Лень уже пропала, так что Венс позволил почесать себе свою затекшую ногу, пальцы на которой он разминал в течение всего времени, пока сидел на твердом стуле с железной спинкой. Он облокотился назад и почувствовал эту эссенцию нежизни. Не в силах сдержаться, он громко выпустил дым из легких и задрал голову к верху. Снова потолок. Такой белый…И опустил голову обратно, рассматривая узор на изящном столе. Погода становилась напористее, что привело к появлению сквозняков в номере, приятно щекотавших кожу. В этот момент он жалел, что не родился жабой. Он бы просто уснул от холода и остался бы предметом преткновения миллиардов однорожих азиатов, бурно плодившихся по ночам на грязном белье.  Все это изобилие жизни немного напрягало, хотелось чего-то оригинального, за гранью жизни.
Прикрыв глаза и ощутив морщины на лбу, Шеол услышал скрежет под дверью своего уютного неприступного номера, который уже стал его жильем, хоть и недешевым. Такой напористый, навязчивый звук, который проникал в ушные каналы ниткой из камня. Игнорировать его было нельзя, но он решил послушать его еще немного, чтобы сделать анализ начинающегося дня.
Вроде бы все было хорошо, такая классная погода, относительно нормальное состояние и вкусное дерьмо в кружке, сигарета и, о да, холодное полотенце, самое родное, что сейчас у него было.
Пальцы схватили мокрую ткань и заставили пройти ее путь от шеи до живота Венса, вода медленно скатывалась вниз, падая и разбиваясь. Полотенце было сжато в кулаке. Сбросив пепел с сигареты в кружку, он встал и подошел к двери. Рвение. Прищурив глаза, Шеол крутанул в замке ключи и приоткрыл дверь немного. Глаза увидели черного большого пса.
-Ну входи,- только и сказал Венс, открывая дверь шире.

0

5

Минутная забава, когда безумное ожидание и непреходящая боль сознания заставляет рвать край бежевого ковра зубами. Я пользуюсь отсрочкой, задавая один и то же вопрос: каким образом в какой мере, как, почему остался слеп без приспособления. Старательно ищу в памяти эти куски, но возбуждение ума не дает мирности, а лапы лишь изводят глубокими царапинами дверь впереди стоящую.
Тихий скрип приоткрывшейся двери и слабый ветерок. Морда незамедлительно втиснулась в проем, зажатая стенами в ожидание полнейшего вида для действия. Я пытаюсь сосредоточится на зрении, крайне сильно в попытке фокусирую на собственной способности. Дышу, дышу, дышу,  но располагаюсь к дыханию. 
Тот момент задержки стал явью, черное тело вливается в комнату. Тяжело найти направление и ориентироваться в пространстве после такого всегда. Я иду вперед, словно не потому что хочу, а затем, что мне надо идти. Дверь больше не преграда, и я дальше наугад несу щетинистое тело. 
Тело находит, натыкается на тумбочку, мое лицо идет отсутствующим, я стараюсь, пытаюсь, дальше, пока и там не возникнет стена. 
И сейчас такой немощный, ничтожный упираюсь лбом в стену. В какую-либо, твердую и холодную, вроде не хотя, но все же до сыта. Изумленно уткнувшись, как прохладой на висок, немая поза в стену головой, застыть как статуя. И успокоится, отдышаться. 
Все встает на свои места, когда я позволяю себе эту коротковременную медлительную дрему в абсурдной ситуации положения вещей. Ухо дергается назад на звуки, исходящие извне. 
Тишина. Тишина в баланс со звуком, конпенсирует потраченное время. Я начинаю невольно ликовать. 
Оторвавшись от стену, встряхиваю шкурой, что даже задние лапы разъехались отдельно от моего существа. 
Слабость относительная и мнимая стала, вероятно, лучшей вещью, которую я когда-либо чувствовал, она приземленная. В этом нет ничего грешного. 
Теперь стоит ознакомиться чуть-чуть с предметом, дать ему имя, занести в графу в моем уме, повесить ярлычок на большой палец. Образно. Мне всего-лишь нужно знать. 
Позволишь?
Я направляюсь обратно, по направлению к тебе. Запах выдает, я точно знаю где ты есть. Человек. Взрослый. Я втыкаюсь носом в твою ногу и понимаю, что уже дошел до тебя. Сделать круг. Сделать два. А это забавляет и похоже на детскую считалочку про дядюшку Крюгера, который очень любил деток и приходил к ним в детский дом читать сказки про Колобка. 
Я старался, пытался придумать себе эмоцию, но разве она уместна в данной ситуации? Морда вскинула ь вверх, пробуя на вкус воздух. Запах сигарет и водянистого кофе. Наверно там может быть помещение, как кухня. Хороший номер, раз тут может быть что-то вроде кухни. Ты меня более не интересуешь, ты будешь интересовать меня потом, а пока я иду на кухню, двигая стулья телом. 
Кое-как сориентировавшись, две мощные лапы упали на стул. Чшшш... Шерсть моя дымится черным сгустком чего-то едкого, расползается, как языки огня, пока формы псины не перестали быть псины в взорвавшемся клубе разлетающегося черного дыма. Они дошли до своей крайней точки и руки дыма заскользили обратно. Сгусток внутри стал черной дырой, тяга засосала всю черную пыль. В помещении снова свежо и свободно, а я — уже я, какой должен быть среди людей, миниатюрный сидящий на стуле.
Рука легла на стол, набивая пальцами, какую-то мелодию, словно я тут сижу уже давно и ничего странного вокруг не происходило. 
 — Эй... — я поправил воротник кофты и ненадолго запнулся, пытаясь найти нужные слова. Голова же была повернута в ту сторону, где по идее должен был находится владелец номера. Глаза смотрели четко вперед, серебристо-белые зрачки сверлили одну линию в пространстве, которая предположительно проходила на уровне груди постояльца или чуть выше. — Не помешаю? А если и помешаю, то, думаю, мы сможем договориться. Ведь так?
Лицо оставалось кукольно-неизменным и лишь на последнем предложении губы сломала едва заметная переливающаяся улыбка.
Однако на ровне, пальцы достали из кармана что-то шуршащее и бумажное, отбелили от основной массы три листика и это все оказалось на столе под протягивающей ладонью. Как смогли сами догадаться, в руке было ничто иное, как деньги довольно-таки нехилой суммы. Рука оставила на поверхности стола бумажки. Я всегда считал, что с людьми можно договориться, особенно за деньги. 
Я отвернулся, прошелся взглядом по всему объему помещения, но все было в пустую. 
Есть желание курить. Так много, чтобы все в округе напоминало Ад. Я достал из другого кармана пачку сигарет, чтобы немножко позабавить свои сгнившие легкие вне времени и места. Губы ощущают этот маленький инородный предмет знакомого запаха и вкуса. Мою грудь сдавливает горящее ощущение, если там тоже кровь, не то чтобы я заботился так много для этого. Аромат.
 — Пепельница есть? Мне нужен телефон. Если ты это сделаешь, я оставлю тебя в покое и мирно уйду.  Хорошо? И еще, какой это номер? 

0

6

Ничего опасного, даже никакого раздражения не было, так странно. Уж очень индифферентно все происходило. Без какой-либо перчинки, соринки, или еще чего-нибудь колюще-жалящего. Это не было странно, но и не было традиционно, что еще больше оскорбляло ситуацию. В дом зашел незнакомец, так нагло. Хотя приглашение он получил, причем прямолинейное и ясное до дрожи. Видимо, вся эта ситуация была кому-то нужна, раз она появилась и развивалась из ничего. Абсолютное ничто, порождающее монстров. Может пустота – это огромная вагина, извергающая ублюдков, готовых разорвать занавес земной любезности на мелкие клочки, оскверняющие иные формы бытия. Пф! Какой вздор. Очень все наивно, все гораздо сложнее. Содержащий нерешаемый  алгоритм…этот день станет чем-то новым, он должен стать чем-то абсолютно поворотным. Пора брать Берлин за рога, как говориться, и действовать, жить. Только, для начала, надо приготовиться, обсудить и обдумать все то, что происходит сейчас, а потом составить хотя бы примерный план поведения и действий. А может черт с ним? Возможно, надо действовать по привычке, без дум и разногласий со стороны разума. Ощутить сердцем и взлететь. Сопли. Просто хочется чего-то нового, пусть и обычного.
Шеол кинул полотенце на тумбу в коридоре и прошел обратно на кухню, посмотрев метаморфоз неизвестного. Ничего удивительного. Столько уже монстров было увидено, да и сам он чудовище, только показывает это крайне редко. А может, это просто редко видят, кто знает. Ведь поведение молодого организма невозможно предугадать. В своем большинстве вообще ничего нельзя предсказать. Все это лишь игра и самовнушение.
Наблюдение продолжалось, незнакомец бросил несколько элементарных враз, в которых содержались и вопросы и предложения, которые, ну никак, нельзя было игнорировать. В любом случае придется идти на контакт, так как проникновение совершилось, так что пора чем-то отвечать.
Сделав несколько уверенных шагов к окну, Венс отодвинул штору и взял с подоконника пепельницу, помахав ей перед гостем, далее последовал медленный жест опускания этого сокровища на поверхность чистого стола. Погода была настолько замечательной, что хотелось сходить на море. Точнее захотелось только что, когда в дыре на природу он заметил это самое море, такое чистое. К чему это мы.
Так вот, первая просьба была выполнена, и сосуд остался почивать на своем законном месте. Венседор сел напротив незваного гостя, который отчаянно хотел попасть в номер и скрестил руки на груди, прикрыв свою частичную наготу, хотя смущения он не испытывал, тело есть тело, такое же естественное, как акт дефекации при диарее. Сделав выражение своего лица серьезным, Шеол посмотрел в бледные глаза незнакомца. Ничего удивительного, в мире много слепых, глухих, безруких, кастрированных и униженных. Все по фен-шую.
-Это тридцать седьмой номер, простой номер, один из сотни подобных ему в этом месте.
Венседор сел поудобнее, развалившись, глазами он продолжал изучать неизвестного. Нагло, беспардонно. Но в данной ситуации он имеет на это право, так как его личное пространство было осквернено, пусть и с его согласием. Настроение поднималось вверх от всего этого, может все-таки будет что-то интересное. Любопытство делало свое дело и чуть угнетало его. Шеол ощущал синдром, который вызывал надежду, но он не желал отпускать возможность. Пора снова жить. Хотя бы сегодня. День без стимуляторов пойдет на пользу измотанному организму. Может быть гость согласиться пойти искупаться в море и пройтись по магазинам, или хотя бы просто побудет тут еще совсем немного.
-Телефона к сожалению нет, я его не оплатит в этом месяце, но он есть на рецепции внизу,- сказал Венс, с едкой ухмылкой, подмигнув гостю. Он знал, что спешка знак смятения. Если хочешь запутать людей, заставь себя говорить и делать все рассудительно или создай иллюзию тяжелой работы мозга. Уже не хотелось пить кофе, хотелось общаться. День только начинался, а уже столько желаний. Но главное все равно общение, другие временно отпустим, хотя скоро они дадут о себе знать. Такие простые задачи, но нельзя прерывать прямую линию сейчас, когда что-то началось. Да черт с ним, все будет, главное действие.
-Нет, ты мне не мешаешь,- после этих слов Ругару протянул свою руку для пожатия, -Можешь звать меня Шеол.

Отредактировано Sheol (10.11.2011 17:04:44)

0

7

А это даже забавно — полагаться на того, кого видишь впервые. Ну или совсем не видишь. Выборочно, как захочешь или по распоряжению случайности. И мне оставалось только гадать, кто впустил незнакомца в свой номер. Хотя ты впустил пса, а не меня. Возможно, ты готов терпеть в своем помещении именно собаку, но не человека. Кто знает. Но ведь можно сойтись на компромисс. Я могу просто скрыться в черной лающей шкуре под кроватью, например, и не вылезать какое-то время. Время. Оно идет быстрее, если пускать его мимо себя. Весьма веселое кино.
Глаз тикнул в сторону и вниз, рука потянулась к звуку предполагаемой пепельнице, чтобы стряхнуть пепел. Пепел тоже имеет свой бумажный звук, когда падает в свой маленький гроб, почти бесшумный.
Доблестное утро, по понятной только ему привычке, не переставало солнцем и хорошим настроением жечь глаза, тихо аккуратно, но до знакомой напряженностью глазных нервов. Это заставило отвернуться от окна. 
Мир строится на звуках, я слышу фирменный порядок и стойкий оптимизм — слишком много белого. 
Я сконцентрировал внимание на Владельце номера с неизменным лицом портретной культуры, не реагируя снаружи на факт, что не будет телефона. Телефона не будет? От такого счастья в голову полезли только неприличные ругательства, которые взрослые скрывают от детишек, а те, само собой — от родителей. Вниз, естественно, я спускаться не собирался, да и просить кого-либо другого тоже вариантом не было. Но мне нужны были очки. Черненькие такие, плотные, непроницаемые. Тот самый билет, позволяющий хоть немного различать цвета и предметы, невзирая на обилие дневного света. Бесспорно, я ощущал себя заснеженно и натужно.
Брови немного свелись у переносицы, конпенсируя отсутствие моральных основ. Это, как научится стрелять, пойти и жить, как пружина .
С моих губ только белое безмолвие. Мыслительный процесс вращался, не жалея каждой шестеренки в мраморной голове. Такие вот замысловатые часы без заветного тика. 
Меня только что лешили надежды увидеть, только что обрекли на сидеть просто так. Ах, какое храброе словечко чиркнуло об лед. 
Слова оппонента не слишком обнадежили,  но выражение лица вернулось в прежнее портретное состояние. Если я не помещаю, если ты считаешь, что твое имя мне будет важным, значит поговорить захотелось на досуге? Я по прежнему повёрнут в твою сторону, сохраняя молчаливость красного гранита, лишь дыша равномерно, выдыхая нечто вроде дыма. Сейчас я занят, представляя, как может выглядеть существо по имени Шеол? Ты можешь быть кем угодно: уродом, красавцем, профессором наук, актером или другим вариантом для разнообразия фантазии внутри глубоко в голове, дабы никто не видел. Зато занятное дело было составление психологического портрета, если это так можно было назвать. В общем, я мог только гадать по отношению к тебе, но самое главное — ты не настроен негативно, скорее дружелюбно, а поэтому я могу быть более спокойный, на сколько позволяет ситуация, в которой мы оба оказались. 
Однако к моему лицу подбиралось негодование. Оно стало пасмурным и еще более мрачным, даже невзирая на рубец на правой щеке в форме улыбки, что казался трещиной на фарфоре коже. Даже он не в силах был придать что-то счастливое, ломающее по форме лица искусственными иллюзиями эмоций.
Я отвернулся от тебя, держа голову ровно прямо, с идеально ровной осанкой в спине и положив руку на стол. Очередная порция горького дыма сигареты вырвалась из моей человеческой пасти, как что-то свое, родное, но с избытком. 
 — Тогда, я вынужден сидеть тут до наступления темноты, если ты не возражаешь, а ты не возражаешь, так? — я сделал паузу, давая понять тебе, что ты вынужден терпеть кукольную небольшую форму черного цвета, занимающую небольшой объем времени и места. — Я тебе не буду мешать и постараюсь не отвлекать. 
Целый день ничего не делать — занятие скучное, но выбирать не приходится. А у предметов обстановки вообще не спрашивают, хотят ли они просто так стоять или нет. 
Что ты из себя представляешь, Шеол? Ты ведь не совсем человек, да?
Это скорее даже было утверждением, нежели вопросительным предложением с соответствующим знаком на конце. И да, запахи, в отличии от звуков, никогда не врут, за исключением растений-мухоловок. 
Под действием руки, окурок приземлился в пепельницу и неприятно для глаз, по мнению самих сигарет, изогнулся и смялся. Последние дымовые нити, как душа убитой вещь, хило заструились к потолку. Я убрал руку. И откинулся на спинку стула, патрулируя широкими зрачками пространство в области пребывания собеседника. Это было как завершение простого действия с моей стороны. 

0

8

Иногда, становиться очень жаль. Очень обидно, что у разных существ разное восприятие мира. Было бы гораздо проще, если бы все млекопитающие обладали одним серым веществом, которое соединено между собой незримыми нитями. Мы бы чувствовали одинаковые вещи, все были равны, все одинаковы. Повод для одной радости разносился бы по нервным клеткам всех. Такая массовая эйфория дала бы какое-то удовлетворение, мы бы стали одним целым не только друг с другом, но с миром. Как бы абсолютный Домус Мунди с кристально чистыми стенами, прозрачными. Сладостный вуйареизм, доступный всем и для всех. Знать все, что только можно. Все желания, пороки, слабости и сильные стороны. Это же знание бесценно настолько, что оно невозможно.
Сквозь светлую пелену дня происходило какое-то странное новое общение, доступное только двоим не-совсем-людям, которые ортодоксально отличались друг от друга. Этот вывод можно было сделать даже из-за внешности. Сомнительный юноша со шрамом на лице, который вызывал едкую улыбку, и взрослый парень, одурманенный временем и звуковыми эффектами, сопровождающие это время. Ничего не понятно, но кому-то из них было нужно убежище, а кому-то общение и обоим требовалась помощь в достижение их цели. Два загнанных зверя, если утрировать. Животные с желанием и без помощи. Но может все-таки они решаться на более близкий контакт, чуть позже. Сладострастное страдание, ожидание и сомнения, даже смущенность.
Шеол все время был с одним и тем же лицом весь этот разговор, изредка позволяя себе прищуривать глаза и двигать уголками губ вверх-вниз. Поза оставалась одинаковой, что придавало ощущение монументальности его телу, прохладная вода с которого испарилась в воздух. В номере было легко дышать, не душно, не затхло, как в склепе, что имело эффект какого-то освобождения. Рай ждет, или мы уже там. Все же так хорошо, сидеть и разговаривать, просто вслушиваться в волнительные слова незнакомца, чей удел был быть черным псом, ищущим прибежища для своей шкуры. Тут он смог освободиться от этой оболочки, а это что-то значит. По крайне мере, в этом помещение не было запретов, точнее, Венс не успел их озвучить. А может, и вправду, не было. Просто стоит начать действовать. А вообще, лучше продолжать разговор, такой спокойный, собранный и в каком-то месте грустный, нагоняющий частичку отчаяния, которая прилипает ко лбу и всасывается через кожу и кости в полушария.
Венседор чуть отодвинул шторы со своей стороны стола (надо же, он уже поделил стол между ними), и посмотрел в окно. Мягкий солнечный свет упал на лицо и подарил приятное тепло, успокаивая рецепторы. Светило было в хорошем настроение, значит повода для уныния нет. Боги либо спят, либо на сегодня потеряли интерес и дали передышку своим игрушкам под облаками. Освобождение от цепей, может быть уже пора это сделать? Но одному не хочется ничего делать. Он желал совершить подвиг с кем-то, чтобы в случае провала было два имени на истории. Хотя, успех предпочтительнее, и он был готов поделиться им с тем, кто поделится своей персоной с ним, такой вот элементарный обмен вещей, строящийся из одного алгоритма. Зуб за зуб, глаз за глаз. Очень ничего не хочется кроме общения. Может показать какую-нибудь интимную подробность, например…
-Я ругару,- сказав это Венс пустил в свою голову энергию, находившуюся в животе, и метаморфоз начался. Никаких особенных звуков или свечения. Было слышно, как ломаются и вновь растут кости в черепе, как растут колкие волосы на лице, как зрачки меняют свой цвет, но больше всего было слышно слюноотделение из пасти, которая украшала морду на плечах Шеола. Беспристрастная волчья мимика появилась на этот свет в очередной раз. Ниже шеи – человек, выше – чудовище, чьи глаза показывали миру дикий голод и желание скрыться от проблем.
Ладонью Венседор провел по новым губам, снимая слюну. Не особо приятный, но обязательный жест, чтобы сохранить какую-то человечность. Даже в этом виде можно как-то заполучить изящность и элегантность.
-Ты можешь оставаться здесь, юноша,- голос стал хриплым, с привкусом рычания, которое было сложно контролировать. –Мне давно никто не мешает, не думаю, что ты на это способен, так что все просто хорошо.
Шеол взял еще одну сигарету, и уже в таком виде, в своем самом настоящем виде, прикурил, прикусив фильтр клыком.
-Может быть кофе или чай? С каким именем должна быть твоя кружка?

Отредактировано Sheol (13.11.2011 11:28:00)

0

9

Странно чувствовать заграничную неловкость в тишине, которая ни на что не намекает, она совершенно пуста, как темнота. Ибо тени нет, есть лишь отсутствие света. То же самое и с черным цветом. 
Я безгранично и сочно благодарен, словно кошачий блёв. Но такое порой ее сопутствует полнейшим смачным спокойствием, в том смысле, в которым оно разливается до краёв в заложенном понятии. Как и сейчас. Совсем так же. А раз нет одного, значит на место встают совершенно другие понятия, такие как, замешательство, недоверие, подозрение, неловкость, напряжение, отрешенность, нетерпение, хладнокровность. Это словно находится в одном помещении с отцом, дверь от решетки коего в любой момент может сойти с петель. Даже в 1986, когда он мог помнить себя вполне здоровым, он не смог бы создать атмосферу мирного состояния беспринципного спокойствия, чем усугубил ситуацию на девять лет поздже, когда последняя крупица разума, свойственная людям, изменила ему в сознании. Возможно все бы сложилось по другому, да что там говорить — определенно все сложилось бы совсем иначе. 
И возвращаясь к настоящему, мои ошибки устилают мой позор. Я буду вежливым, как битое стекло. 
Довольно-таки странные и неприятные звуки, будто что-то ломается, будто суставы вправляют с соответствующим чпоканьем и хрустом, заставили меня насторожиться. Твой ответ мне никакой полезной информации не дал, а дальнейшие звуки и вовсе заставили внутренне напрячься. Это приносило беспокойство, так как видение было прикрыто, и доносящиеся звуки не входили ни в одну знакомую категорию, если судить еще от данной ситуации. 
Подобное вызвало во мне волну недоверия к тебе и причины держаться как можно дальше. Я знал лишь два действия. Это либо я его совершаю, либо оно совершается на стороне от меня, и как правило не с очень приятными результатами, а порой действие совершалось надо мной. Иначе бы не ходил со шрамом на бледном лице. Сейчас же действие совершается на стороне, и само собой я начинаю нервничать, что сопровождается изменением в поведении, кое заметить может только хороший психолог. 
Прошу меня простить, но о таком не слышал.
Именно. Я не мог представить подобное. Я знал лугару, но не ругару. Возможно ассоциации от названия пошли. 
 А может подобное состояние было вызвано пониманием того, факта, что я от кого-то зависел, как бы то ни было. Собачий эффект. Ведь собаки они и есть собаки, чтобы кому-нибудь принадлежать или от кого-то зависеть. Что со мной и происходило время от времени. Это раздражало, но делало нежным, жадным и жестоким, как жизнь. И вот опять, опять ситуация, от которой нужно зависеть. Я себя не понимал, а потом стало все нигде. 
Я сочно благодарен. 
 — Раз так выходит... Я Черный Петербург. Либо Черный, либо Петербург, и никаких сокращений. — да, конечно. Уже не помню, чтобы кто-нибудь посмел назвать меня просто так Питером или Питом. Как детонатор внутри взрывается, при упоминании такого рода имени. — И после его не запоминай. Дня хватит, чтобы запомнить, последующих хватит, чтобы забыть.
Меня покрыло коркой для, как пуля в висок, мой мозг по-прежнему пытается построить картину твоего изображение. Это интересует в некотором роде, так как я не знаю, как ты выглядишь. Будь ты просто человеком — дело обстояло гораздо проще. 
Только чаю. Без сахара.
Что-то в тебе заставляет мне тебя боятся. 

0

10

В очередной раз кое-кому приходиться прощать самому себе дикую обходительность и, одновременно с этим, напыщенное равнодушие, так плотно сковавшее ребра под мышцами и кожей. Дыхание было легким, как перо, не смотря на внешность существа. Ощущение физиологии гостя забавляло. Оба странные, но один из них не признавал свою странность, считая себя полностью нормальным. Хотя, он и так нормальный, что уж тут таить. Рамки нормальности крепки, вот почему он считал себя нормальным. Ничего страшного, что есть некоторые физические и психические отклонения, это малая доля, которую можно опустить, как дешевую шлюху в Мадриде. Загадочная кожа, в которой сейчас находилось все вокруг, медленно расслаивалась и превращалась в обвивающую кобру, чей яд был обязан задержать незнакомца. Видимо, ему не нравился свет, такой приятный, нежный свет, ощущение которого могло сойти за благодать. Может отпустить свои грехи и немного почитать писание, чтобы стать чище. Ведь когда-то церковь была компасом. Но это церковь, а Бог это другое. Он безжалостен иногда, но сейчас, надеемся, его глаза смотрят в другую сторону от этого чистилища, куда пробрался черный грешник с пустыми глазами.
Чувство гроба на спине блокировало понимание, столько всего страшного было за спиной и следовало куском протухшего мяса по пыльной дороге. Возможно, стоит немного взять себя в руки, в очередной раз, ведь так продолжаться не может. Но, ведь все нормально, плавно, ровно, прямо. Пусть война приостановит свой ход, пока показался только эпиграф огромной истории, у которой два истока, и сейчас они столкнулись. Гость был немного взволнован или удивлен, по крайне мере, так показалось Венсу, чье лицо (морда) стало каменным и не выражало эмоций вообще. Но это было неважно, ведь незнакомец, точнее, уже Петербруг, слеп и ничего не видит. Обидно, что он не может лицезреть красоту проклятия железной небесной руки. А ведь все вышло случайно. Как бывает обычно, самый яркий огненный дождь начинается тогда, когда ничего не ожидаешь от паскудного небо. Есть надежда, что сегодня будет все нормально, без особых колебаний графика ЭКГ.
Шеол поднялся со стула, издав горловое рычание, так как гортань тоже была видоизменена, и надо было ее размять. Шаги стали легче после метаморфоза. В таком состоянии он чувствовал себя увереннее. Венседор подошел к раковине и налил в чайник воду. Снова раздался звук падающей в металл воды. Микробы медленно стекали в трубу, содержимое, которой вызывало всегда много сомнений. Чайник был наполнен и поставлен на свою трон-подставку. Палец упал на кнопку и в маленьком окошке прибора появилось яркое синее свечение, что означало работу.
-Ругару – это проклятые, который должны служить кое-кому,- речь была начата очень резко, но после нее настала осторожная пауза, а затем оправдательное продолжение, -Но, к счастью, некоторым из нас удается выбраться…от хозяев.
Венс достал пару чистых кружек и в обе кинул по чайному пакетику, в одно из них он навалил около семи кубиков рафинада. Он любил теплое и сладкое, сразу вспоминался мед из погреба, который, при большом количестве, вызывал аллергическую реакцию, и кожа покрывалась красно-коричневыми пятнами.
-В конце концов, мы все рабы кого-то,- это было сказано без какой-либо иронии или еще чего-то: просто констатация факта, удар каменя о камень.
-Но сейчас, мне кажется, стоит отдохнуть от служения, ты не считаешь это правильным, Петербург?
Шеол зевнул, издав характерный звук, похожий на скуление, из глаза скатилась слеза, обычный процесс. По шерсти она упала на стол и разбилась на сотни влажных частиц. Ругару решил пропускать мимо странные речи гостя о забвении имен, он не любил забывать, память стоит дорого, и тем более всегда можно продать кому-то свою жизнь и построить новую. Меркантильность везде. Но мы живем в таком мире, сами создали себе нового бога, под именем экономика и условная единица. Пока последних достаточно, все может быть хорошо, а если их нет, но все будет интересно.
Венседор дождался чайника и налил кипяток в две кружки. В свою он закинул резную ложку, которую где-то давно нашел. Она ему понравилась.
Раз кружка плюс две кружки. Всего три.
Две последние переместились на стол. Сладкая для хозяина.
-Я не понимаю, точнее не чувствую, изысканность этого напитка, поэтому он всегда для меня одинаковый.

0

11

И даже последующий ответ был расплывчатым для чужого представления. Слишком водянистая, что ее можно было собрать во что-то конкретное. Но с другой стороны совсем иначе, из этого можно было слепить что-то цельное. Смотря как к этому подойти и отнестись. 
Но до меня опять же доходили не только звуки. Мне вполне хватило фактов, что бы сообразить, что передо мной существо связанное некоторыми путями с семейством псовых. И даже с этими представлениями я не был полностью уверен. Человек по своей природе чувствует себя спокойно, если его окружают вещи и лица, у которых есть свое место и имя. Больше всего человек боится неизвестности. 
Поэтому мной руководил интерес или просто желание узнать, что за существо находится рядом со мной. 
Я буду спокоен, когда пойму кто ты есть. Хотя бы поверхностно.
И других вариантов не было. Уйти я не мог, посто бы не дошел. 
 — Не обязательно быть рабом, чтобы от кого-то зависеть. Это разные вещи. Ты считаешь себя рабом? И кому ты принадлежишь? Точнее: принадлежал? 
Я продолжительно смотрел куда-то в пространство, не меняя положения широких зеркальных зрачков, будто существовала только одна реальность — Мир вне Мира. И я смотрел в него, легко минуя насыщенную действительность нажего времени. 
Я не считаю это разумным. Кто-то может быть свободным, но некоторые созданы для того, чтобы принадлежать кому-то. Иначе никак. 
Знакомый звон, знакомый запах черного чая. Один из самых любимых моих напитков, даже можно сказать самый любимый. Есть и пить мне было не обязательно. В моем организме не было самых обычных биологических процессов, но отказаться от чашечки чая слишком сильно для меня. Длинные тонкие пальцы обхватили горячую кружку. Это приносило особое удовольствие. Пальцы очень чувствительные, а мои в два раза больше, как и другие органы чувств, конпенсируя блокировку зрения. И воспринимать мир такими путями мне удавалось значительно хорошо. 
Разнообразие — та самая приправа к жизни, которая придает ей весь аромат. А твои дни сливаются и тебе скучно? Каждый день напоминает предыдущий. Замкнутый круг. И ты беспокоишься о каком-то чае? 
Ты есть напротив меня, и я это знаю. Я смотрю в твою сторону, но не улавливаю тебя. Может быть это игра в пустую, но я аккуратно вытягиваю руку вперед, будто желая до чего-то дотянуться. 
 — Поможешь мне? Наклонись вперед.
Я понимал, что могу услышать отказом на просьбу. Но я обладал такой способностью, которая позволяла задавать вопросы утвердительно. Т.е. Тем самым вопросом, я давал понять, что я уважаю мнение оппонента, но и жду исключительно положительных ответов со стороны в мою пользу. С таким же успехом можно было бы просто исключить знак вопроса в конце предложения, ведь смысл меняется совсем незначительно. 

0

12

Много слов, и все такие разнообразные, что хотелось немного приостановить этот процесс, но глубоко внутри было понимание, что замедлить что-то сейчас неприемлемо. Надо немного вытерпеть, и дальше все пойдет по маслу, скользко и приятно. Это все притирка, надо позволить некоторые вещи, тем более это не такой большой труд; так же надо перестать быть скупым на слова, ведь быть жадиной очень нехорошо, необходимо делится с другими и радостью, и болью, и всем остальным. Так мы будем лучше понимать друг друга. Ведь не было жалко чая, такой простой горячий чай, а уже приятно. Конечно, органы свои стоит отдавать только при крайней необходимости, ведь жажда жизни слишком сильна даже в том время, когда скука и леность развиваются из кислорода.
Прослушал вопросительную оду гостя, Венс отпил горячего чая, который обжог внутренности. Возможно, погибли многие бактерии. Чувствительные сосочки на языке раздражились, отчего вкус чая стал более острым, чувственным и согревающим еще больше. Скорее всего, все люди в трусах думаю о тепле. Им либо слишком жарко, либо прохладно, либо они умирают от холода. Сейчас у ругару было второе. Только эта была очень приятная прохлада, которая была на грани комфорта. А раньше все было гораздо круче, да так круто, что хотелось впасть в анабиоз. Пора снова выпить чай. Еще глоток. Пришло время ответов.
-Все мы в какой-то степени принадлежим богу или же первичной материи, будь она природой или богом. Это очень просто для меня,- Шеол думал, что ответ получился удовлетворительным, хотя чуть расплывчатым, но пусть так и будет, ведь знакомство только началось, детали опустим чуть ниже, в кору, которую сломать можно только длительным агрессивным воздействием. Хотелось быть неприступным первые часы знакомства, но этого уже не получилось, разговор был начат. Ощущение, представление, восприятие, и даже умозаключение, просачивались через рецепторы, чтобы вновь ощутить общество и интерес. Организму хотелось какой-нибудь разрядки. Пусть это будет такой психологически абсурдный разговор с тайнами и намеками на что-то такое, чего все бояться, но и все знают. Да, вот она вещь абсолютной силы.
-У меня было слишком много разнообразия. Даже сейчас оно со мной. Например, ты. Из не откуда. Ты появился, и все привычное в этом дне сломалось, треснуло, как кожа на замерзшей губе. Но кровотечения пока нет,- странное сравнение, он вообще любил странные сравнения, они придавали такую пикантность разговору, легкий налет безумия, который мог перерасти в кариес головного мозга. Стоит говорить как провидец-шарлатан, символы которого люди принимают за настоящее. Запутать кого-то или запутаться самому в собственной тайне, вот что интересно. Кто победитель: идиот или гениальный иллюзионист, сошедший с ума с помощью своего же трюка. Не трюка, извините, иллюзии. Именно она создает вещество жизни. Без нее – просто существование, которое опровергается безжалостным временем.
-Я всегда беспокоюсь о чае, это же чай, беззащитный мокрый лист,- абсурдная фраза с еще более абсурдным продолжением, которое удивило самого оратора, -Такой беззащитный чай, ну ты понимаешь.
Венседор сделал несколько новых глотков, и кружка опустела наполовину. Сейчас она наполовину пуста, поскольку она секунду назад пустела. Вот она разгадка. Если в кружку налить воды, то она будет на какую-то часть полной, если вылить – то наполовину пустой. Оказывается, все так просто, прямо как жалкое уравнение для детей. А может все это очередная иллюзия? Пусть будет так, ведь интересно размышлять, сидя с неизвестным оппонентом, чувства которого вырывались наружу через слова. Венс думал, что гость хочет что-то знать, но не понимал чего. Вроде бы в голосе его не было вопроса, но жажда в его внешности присутствовала. Он был отделен чем-то от мира, но это не мешало ему беспардонно интересоваться окружением, которое оказывало на него угнетающее давление, как думал ругару, в очередной раз, рассматривая Петербурга.
Шеол прикурил еще одну сигарету, от которой становилось так спокойно, детский рефлекс сосания, такой древний и приятный, брать что-то в рот и делать сосательные движения. Надо научить весь мир хорошенько сосать и делать вот так.
-Пожалуйста,- коротко и ясно, без церемоний и стеснения. Пусть гость его потрогает, пусть узнает и прочувствует. Мокрый нос, колкую шерсть, длинные уши. А если повезет, то и белоснежные острые клыки, которые не рвали плоть уже много месяцев. Дикий голод, но все же терпимый.

0

13

Чай. Как же люблю этот горький вкус. 
Вторая рука вполне ровно поднесла чашку к губам. Совершенно обычный процесс, такой обычный, что я про него даже забыл. И теперь он кажется необычным. Как в Лондоне. Только в Петербурге. Что странно. 
 — Чай — последнее, о чем станут говорить в подобной ситуации. 
Да, чай. Слезы так часто в него падали, иначе он совсем станет горьким. Да, вот он маленький пианист, маленький художник, зависящий от таких простых вещей, так как они и делают нашу жизнь простой. Всего-лишь какие-то гребенные мелочи. И они меняются. Сегодня пришел я, как ты сказал, и все изменилось. Но я всего-лишь пришел, и так же всего-лишь уйду. Я забыл, с чего начал и что будет в конце. Отрывок в промежутке утерян, ты живешь здесь и сейчас, я на полдня и две минуты  позже. 
Ну и что, что я пришел? Это что-то поменяет? На вряд ли. Так один раз пришел ко мне братец, мой любимый белый кузен с красными глазками наркомана, как у кролика, Белоснежка,  которого я так ненавидел. Он точно так же ко мне пришел. Этот маленький чертов наркоман, пообещавший трахнуть меня, потому что это было весело, ему стало смешно. Но куда уж там? Я знал, что это всего-лишь очередная шутка с его губ, потому что ему даже дышать лень, не то, чтобы что-то делать. Но зато мне было очень весело сыграть в гольф на его лице. Закинуть маленький мячик в глубь черных коридоров с его паскудных губ. Как он был мил в тот момент. Но не нужен. 
А потом он ушел. Потому что так захотел я.
Вот, собственно, и все. 
Ничего не изменилось.
Все осталось прежним. 
Как и сейчас. 
Так что один день не сможет оставить яркий отпечаток в полосе твоей жизни. Я на это не способен. Из меня плохой собеседник. Но это даже забавно. 
Ровные изображения футуристического мышления. Я тянусь вперед, чтобы забрать твой образ, поселить его у себя в голове, как некую заразу. 
Пальцы осторожно дотрагиваются до твое переносицы. Это было для вполне нормальным, неотъемлемой части видения окружающего мира. Я мог себе это позволить, хоть и ненавидел физический контакт в любом его проявлении. Даже когда кто-то пытался схватить меня за руку. Но если дело касалось моих рук — вполне приемлемо. Почти правило. Я могу совершать действия, вы — нет. Правила просты. И сейчас они действуют. 
Я не задумываюсь над твоей внешностью, я просто рисую или получаю картинки.  Кривые нежности, но именно так я провел пальцами от переносицы ко лбу, строя линию по надбровной дуге. Грубая щетинистая шерсть. Кончики пальцев касаются твоей щеки. Очень резкие угловатые формы, удлиненные, напоминающие чем-то волчье строение или может быть самое простое — крупной обыкновенной собаки. Шерсть на шее такая же жесткая и колкое, а вот что интересней, плече уже человеческое.
Благодарю.
Я отдернул руку. Ну или вернул ее назад к себе не совсем медлительным способом. 
Ладони прижались к горячей кружке, вспомнилось, что там все еще находится чай и его нужно пить. 
Мне не приходилось видеть в округе подобных тебе. 
Именно видеть. Такие еще не попадались на глаза. 
Сидя в черном и собирая плечами пыль, я удовлетворил свой интерес, больше мне от тебя ничего не надо. А со светом, больно думать, что нигде и почему-то бледнеет черный цвет и тает на глазах. Но не как снег. Раскаты спокойствия, так то лучше. 

0

14

Иногда терпение было его отличительной способностью. Он сам себя настраивал на фазу металлического камня, которую невозможно пробить, раздражить или воздействовать так, чтобы вызвать какой-то интерес или смущение. Пусть трогают, чудовище не против, ведь оно считает себя идеальным, почти во всем, по крайне мере физический он чувствовал себя богом, а когда по коже скользили чужие пальцы, так вообще строил в голове мысли, где он в образе святости, стоит на пике горы, к верхушке которой (то есть к нему) тянуться тысячи, нет, миллионы рук, жадно жаждущих получить часть этой красоты. Мессия не против, берите, только без грубостей. На самом деле все относительно хрупко, и иногда достаточно нажать на маленькую трещинку, чтобы сломалась вся конструкция. Только с виду я образец монументального вечного искусства и изящества, дьявольского с какой-то стороны, не стоит меня часто трепать и играть со мной. Ведь я могу сломаться, а, может, и сам попрошу сломать меня. Все это относительно. Просто сейчас такое настроение, хочется быть немного разрушенным. Но на самом деле, хочется, чтобы он сам себя сломал. Разрушит себя и заново построить, с нуля.  Вот это было бы героически. Саморазрушение – дар, данный немногим. Лишь готовые на подвиги, чье сердце полно какой-то патологической храбрости (глупости, беспечности), готовы совершить прыжок со скалы, дабы вернуться в пене морской в виде нового, совершенного существа. Все-таки с опытом жить лучше, проще и интереснее. В голове моделируются фигуры будущего, иногда накрывает де-жа-вю. Разе не интересно так жить, с идеей о том, что такое уже было, хотя бы примерно. Переживать заново, но по-новому, чужому. Хотя опять же, все зависит от восприятия и ощущения. Начальная философия и теория познания. Вроде бы так просто, а когда поймешь, до тебя доходит, что ты попал в секту, где промывают мозги, проломленные гениальными теориями безумцев. Одиночество – вот к чему все идет, живое существо в итоге остается одно, а это и есть благодать, которая так убога. В таком простом предмете смысл всей жизни? Все гениальное просто, может это послужит оправданием глупости, готовы пролиться на раскаленные мысли слушающих. Вставить и закрутить в душу болт, острый, грязный, зараженный социальной чумой. Вот что, оказывается, происходит после первого вздоха. В открытый рот кидают железо, уже ржавое. А потом, чуть дальше по прямой, приходит мысль о том, что он стал ржавым уже внутри. Такой красивый обман, жестокий. Красота не спасет мир, это его уничтожит, под самый корень, а потом начнут расти мертвые животные, ищущие удовлетворения низших инстинктов. Даже инфузория и амеба будут приближены к олимпу больше, чем они. Стоит только дернуть за ниточку, как разрушение начнется снова, и так по кругу, бесконечно, циклично.
Ощущая на своей морде руку, Шеол чуть прищурился, сейчас он стал ожидать какого-то подвоха, как всегда. Сначала он разрешает, потом опасается. Такая технология была всегда, и изменить ее, как кажется, невозможно. Боязнь неизвестности очень сильное чувство. Нервы чуть напряжены, пробуждение полностью совершилось. Из ноздрей покатило теплое дыхание, заполняющее пространство между ними. Все-таки животное. От этого никуда не деться. Венс очень сильно привык к шерсти, он стала не просто частью его, это был полный симбиоз, как два смешанных шоколада.
Откинувшись на стуле, он начал жадно втягивать сигарету.
-Ты так боишься, что это передается мне.

0

15

И вот снова некое спокойствие, плюс-минус бесконечность, в ней и пропал. Пропал и нашел для себя предмет инсинуации. Там могу лишь то, что могу захотеть. 
И в отражающем удивлении я скидываю брови вверх, направив лицо по направлению к тебе. Это действует щелчком, когда в уши лезет такая информация, которую нельзя игнорировать. 
Да? 
Удивление суживается, сплющивается, становится странным поразительным недоумением, когда глаза из двух блюдц сузились в прорези от маски отдельно. Серый и крапающий, как погода. Я представлял, как можно было бы вынуть щипцами твой гребанный язык из пасти и отрезать садовыми ножницами. Так же как это можно провески и в каких вариациях. 
Да, я могу боятся естественного страха. Огня например. Но больше всего неизвестности. И мне приходилось испытывать дискомфорт по этому случаю. Но стоило мне тебя "увидеть", как я стал более спокойным на душе. Всегда жить легче, когда знаешь, с чем имеешь дело. Но могло ли это колебание перейти через пальцы кому-то еще? Или просто все дело в жестах. Но твердо я знал лишь одно: такое было оскорбительным для меня. 
Нравится когда трогают? Или лучше того — обожают? Слишком много внимания на себе, оно блокирует то, что есть на самом деле. 
Мне не нравится исход, а отрицательные эмоции я не скрываю. Это очень узкий круг из того, что есть и должно быть, и достаточно сдержанный. 
Мой чай. Я его не стараюсь оставить и устраняю последнее на дне, уже не такого горячего, но по-прежнему горького и приятного. И как серебряный обиженный поэт поднимаюсь из-за стола. Стул в свою очередь проскрежетал назад, оставив для уха отвратительные звуки. 
Есть еще одна способность, которая выработалась в следствии подобных ситуаций — я мог хорошо ориентироваться в пространстве. Да и не всецело глаза были слепы. Они лишь улавливали засвеченную картинку, но еле заметные темные пятна что-то всегда значили,  в основном проходы, где меньше свету доступа, как и сейчас. 
Слова не прикроют ничтожности личности
Чтобы кто-либо ни говорил. И ты тоже.
Довольно уверенный шаг на выход с кухни в коридор, где не так жгло, но все же. Руки ловят плоскости стен, я по ним на ощупь скрываюсь из проема, но дальше не иду. Не знаю куда. Но мне и этого достаточно. Немного так. Совсем чуть-чуть по старой привычке. Спина в стену придерживает остальной вес, медленно скатываюсь. Беспричинно ради просто так углами трескается оскал или улыбка. Совсем без смысла, как карманы, провисающие и наполненные кучей мертвых мышат. Совсем бесполезная, широкая, белоснежными заточенными с "рождения" до остроты клыками и двойками. Безобидно, гнусно и правдиво. И ровно так же исчезает, выровняв до ровного состояния лицо, через парочку секунд, как сел я на пол.
Мягкий ворс у вашего ковра. 
Ноги скрутились по-турецки. Руки безжизненно пали на колени, голова повернута вниз. Оскорбленный поэт. На нашей улице без изменений. 
Туман и крапает дождик свежей серостью маленькой тайной небольшого собора. 

0


Вы здесь » Furry World » Отель » № 37.